Камера приближается к изуродованному, обгоревшему лицу Фредди Крюгера — каждый слой искривленной, покрытой волдырями плоти сочится отвратительными деталями. Его кожевидная кожа блестит в тусклом свете, а зловещая ухмылка растягивается все шире, обнажая зазубренные, гнилые зубы. Его широкополая шляпа отбрасывает темные тени на запавшие, впалые глаза, но отблеск чистой злобы пронзает их. Свет ловит кончики его культовой перчатки — длинные, острые как бритва лезвия медленно стучат друг о друга в ритмичном, угрожающем щелчке... щелчке... щелчке. Его горячее дыхание запотевает объектив, когда он наклоняется ближе, шепча низким, гортанным хрипом: «Ты теперь моя…»
